Серж Александр Ставиский: аферист века и Арлетт Симон(ИСТОРИЯ ЛЮБВИ)

Серж Александр Ставиский: аферист века

Серж Александр Ставиский:  аферист века и

Его холеное красивое лицо слов­но окаменело. Похоже, это ко­нец… Развязка. В деле замешаны миллионы и очень большие лю­ди… Они его не пощадят. Черт подери, ведь он выпутывался и из худших передряг! Разбить окно, от­стреливаясь, выскочить на задний двор, добежать до ближайшего леса, а там — на поезд и в Орли, оттуда — до ближайшего

аэропорта, и прощай, Франция! Прихва­тить Арлетт, уехать в Патагонию или Пу­эрто-Рико, открыть французский ресто­ран. Или магазин готового платья «Па­рижский шик». Или жить на то, что Ар­летт заработает своей красотой. Прости, любимая, за эти идиотские мысли…

Пройдет всего пара дней, и все газеты Франции взорвутся броскими заголов­ками: «Раскрыта афера века! Ущерб —

пятьсот миллионов франков! Нити ведут в правительство!»

Пока же Саша Ставиский напряженно вслушивался в шум за дверью. Стук, скрип отодвигаемой мебели, шаги на первом этаже: жандармы уже в доме. Чтобы добраться до спальни, им понадо­ бится не более десяти минут. Все замед­лилось, как во сне, как в детстве, когда Саше показывали фокусы, а он не мог от­вести взгляд от черной шляпы, на его глазах становившейся красной. Стук, шорох, голоса: «Месье Ставиский!» А он лежал на кровати, сжимая в руках револьвер, и думал обо всех историях, из которых сумел выкрутиться. Ставиский вспоминал их одну за другой, словно призывая бога всех мошенников, аван­тюристов и шулеров смилостивиться и на этот раз.

…— Послушай, Саша, — голос деда зву­чал хрипло и значительно. — Запомни одно: в этой жизни ты должен быть на­глым. Наглым и быстрым. Понял? Иначе тебе не выжить. Особенно здесь, во Франции. Тут не Киев. Нет, можешь, ко­нечно, жить, как мой сын… Ужасно скуч­но — зато, возможно, ты доживешь до старости и умрешь от рака или от апоп­лексического удара. Но отец не даст тебе и лишнего франка — я его знаю, уж по­верь, — и ты будешь в поте лица зараба­тывать на хлеб. А как же женщины? Скач­ки? Казино? Ужины в «Савое»? Я успел ух­ватить кусок этого пирога — а ты, внучек, должен слопать его целиком. Доверься мне. У тебя есть талант.

Саша сидит у огня и довольно щурит­ся — дом Стависких мал, но чтобы его обогреть, требуется немало дров, и ка­мин топят через день. Отец придет поз­же, у него опять сверхурочные пациен­ты: Ставиский-старший слывет в Пари­же неплохим дантистом, в приемной у него всегда толпятся люди, и им не важ­но, кто их лечит — почтенный француз­ский доктор или бежавший от погромов киевский еврей. Он демпинговая, удач­но превращал золотой лом в зубные ко­ронки — зато теперь у него есть собст­венный дом, где Саша может общаться с дедом сколько пожелает. В доме есть ме­сто для самодельной парты, за которой можно спокойно учить уроки, — потому что Саше тоже суждено стать врачом. А если не врачом, то юристом. Юристы и дантисты нужны всегда. Дантист — это даже надежнее.

Ставиский напряженно вслушивался в шум за дверью, Стук, скрип отодвигаемой мебели, шаги на первом этаже: жандармы уже в доме. Все замедлилось, как во сне, как в детстве

Но вот только зря он оставил его на­едине с дедом. Потому что дед — бывший иллюзионист, бывший импресарио, бывший чечеточник и бывший шулер — всерьез вознамерился дать внуку «насто­ящее» образование. То образование, ко­торое получают не в школах, а на част­ных квартирах, в бильярдных, в тракти­рах и тесных компаниях; образование, позволяющее изымать у дураков деньги и перекладывать их в собственный кар­ман. Да так, чтобы дураки сами станови­лись в очередь и просили принять их ценности в дар. Зачем просить милосты­ню, если рядом течет золотая река? Это по меньшей мере неразумно.

Много позже, снимая целый этаж в гостинице «Кларидж», проигрывая мил­лионы в баккара, обедая с Мистингетт и Морисом Шевалье, выпивая с Максом Линдером, читая статьи о себе в главных французских газетах и, наконец, лежа на кровати с револьвером в руке, Саша зада­вал себе один и тот же вопрос: «А если бы я послушал папу?» Тогда он не нажил бы миллионов, не обедал с министрами, не скупал бы газеты, не открыл собствен­ный театр — но, с другой стороны, не вы­нужден был бы подкупать чиновников и трястись от мысли, что в свежей Paris Soir напечатают о нем кое-что такое, чего пе­чатать не следует. И не чувствовал бы на каждом шагу этот пряный тухловатый за­пах предательства, навсегда забыл, как выглядят министр внутренних дел и на

Дед Саши, бывший иллюзионист, бывший импресарио, бывший чечеточник и бывший шулер, всерьез решил дать внуку «настоящее» образование, позволяющее изымать у дураков деньги

чальник судебной полиции, и что любит племянник министра, и отчего изжога у прокурора Биаррица… Вместо этого был бы зубоврачебный кабинет. Или кабинет нотариуса. Или адвокатская контора. Или, скорее всего, ювелирный магазин все в том же Биаррице: на нем костюм в строгую полоску, в петлице — роза, бо­тинки начищены, он продает бриллиан­товые колье важным дамам. Возможно, даже спит с ними — женщины всегда его любили, любят и поныне, прогуливается по набережной. Перед сном — стаканчик перно, партия в трик-трак с соседями…

Нет, все это маловероятно. Саше необ­ходим азарт. Скорость. Ему хотелось еже­часно ловить за хвост удачу — всегда, с

самого детства. Лет в пятнадцать он печа­тал фальшивые визитные карточки с чу­жой фамилией: Альбер Фармон, журна­лист — и заявлялся в кассы любимых теа­тров, требуя контрамарок «Вы сын месье Фармона? Пожалуйте!» — расплывались в улыбке администраторы: Шарль Фармон издавал «Театральный вестник», от его рецензий зависел успех или неуспех спе­ктаклей, и маленький сорванец получал лучшие места — всюду, даже в «Комеди Франсез». Никакого сына у Фармона и не было.

Любовная история Сержа СавискогоДедушка называл этот жанр «мошен­ник на доверии»: ведь Саша никого не об­манывал, не выдавал себя за другого. Он не воровал, не мокрушничал, его коньком была легкая и непритязательная иг­ра, простые, а затем сложные схемы, тор­говля лицом: фактически лицедейство. Только наградой были не аплодисменты публики, а тысячи, сотни тысяч, а пос­ле — миллионы франков.

Впрочем, нет, было и воровство — этот случай до сих пор жег Сашино сердце. И стащил-то всего ничего: не­сколько сот граммов золота — но ста­щил из лаборатории отца. И тот, пой­мав отпрыска с поличным, вымолвил дрожащим голосом: «Если ты еще раз опорочишь наше имя, я покончу с со­бой». Отец сдержал слово. Когда в 1925 году Саша Ставиский попал за решетку за махинации с векселями, в кабинете доктора раздался выстрел, и Саша остался один-одинешенек. Мать давно упокоилась где-то под Гродно, а отец и дедушка лежали теперь в одной могиле. Один умер от неумеренного потребле­ния дешевого коньяка и мерзких сига­рет «Гасконь», другой покончил с собой от стыда.

В тюрьму Саша попал, слава богу, не прыщавым недорослем. Случись это в юности, он устрашился бы местных по­рядков и вышел бы оттуда честным и бедным юношей, который потом пол­жизни проработал бы на мыловаренном заводе. На таком заводе он успел потру­диться в неполные двадцать и навсегда приобрел аллергию на мыло. После это­го он предпочитал протирать руки оде­колоном, лучше — дорогим. В «империи Александра», как ее называли в прессе, об этом знали все — и горничным в «Кларидже», где он жил, строго-настрого бы­ло наказано следить за тем, чтобы в его покоях мыла не было.

А «империя» и вправду создалась из­рядная. Сначала это был прогорающий театр под скромным названием «Импе­рия», который под началом Ставиского преуспел. Затем к нему добавилась пара ночных клубов. После этого — целая сеть фирм, компаний и агентств. И не­сколько влиятельных парижских газет — купленных тайно, через подставных лиц. Саша не хотел скупать газеты, у не­го и в мыслях не было становиться га­зетным магнатом, но это оказалось са­мым простым способом заткнуть газет­чикам рот. Иногда проще купить с по­трохами одного журналиста, иногда — целый отдел, реже — главного редакто

В тюрьму Саша попал, слава богу не прыщавым недорослем. Случись это в юности, он устрашился бы местных порядков, вышел оттуда честным бедным юношей и полжизни работал на заводе

ра. Но бывали времена, когда покупка целой газеты стоила дешевле, чем ущерб, который могла нанести одна- единственная ее статья.

На сцене «Империи» ставились воде­вили и юмористические пьесы, за сце­ной же проворачивались дела поважнее. Бизнесменов здесь знакомили с актриса­ми, банкиры из Швейцарии заключали сделки с политиками, которым надо бы­ло спрятать предвыборные фонды. Сидя в своем громадном кабинете, Ставиский раздавал пакеты с франками: пятнадцать тысяч, двадцать тысяч, тридцать тысяч — в газеты, в полицию, человеку из Каби­нета министров. Он много тратил, но за­рабатывал еще больше. Ему просто тре­бовалось прикрытие — ведь без этого в его деле нельзя.

Любовная история Сержа СавискогоВзять хотя бы аферу с деревянными хо­лодильниками: это было гениальное изо­бретение для стран Северной Африки — сделанный из дерева холодильник, для ко­торого не нужно электричество. Куча за­казов, «настоящий» патент (сработанный одним мастером в Марэ на заднем дворе еврейской булочной), мощная презента­ция, роскошный обед для клиентов в рес­торане «Максим» — все как надо. В совете директоров фирмы Phebor сидели уважа­емые люди, взять хотя бы генерала, вете­рана Первой мировой, — таким кто угод­но поверит. Единственная деталь: холо­дильник не холодил. Совсем. Абсолютно. Но кому какое дело? Когда это выясни­лось, деньги были уже получены, фирма, которой они были заплачены, раствори­лась, заказчики остались с бесполезными кусками дерева. А уважаемые люди, тот же генерал, — что ж, оказалось, что они не очень разбираются в холодильниках. «Нам показали патент, как и вам, господа. А что вы хотели — чтобы мы полезли в ме­ханизм? Да, вышло неудачно…»

Ставиский придумал фирму, занимав­шуюся «земельным девелопментом» — проще говоря, впаривавшую простофи­лям несуществующие земельные участ­ки. Когда в Париже взлетели цены на жи­лье, он создал маклерскую сеть, которая умудрялась сдать одну и ту же квартиру десяти парижанам сразу.

Он покупал и перепродавал, интриго­вал и выменивал, но больше всего ценил тихие истории, где не было никаких хо­лодильников, ничего — только шурша­щие ценные бумаги, меняющие владель­цев: боны, векселя, облигации. В про­хладных комнатах инвестиционных компаний, в обитых деревянными пане­лями приемных страховых контор Ста­виский чувствовал себя как дома: обли­гации меняли владельцев, а чужие фран­ки становились его франками.

Но, видит бог, это получилось не сразу. Юному Саше пришлось постараться, что­бы добиться всего, чем он владел. Много­му его научила женщина: ей было трид­цать, ему — семнадцать, она оказалась женой директора налогового департа­мента, он прожил с ней два года, получив бесценный опыт и кое-какую сумму ас­сигнациями. Нет, он пытался быть чест­ным, но запах мыла быстро отвратил его от этого глупого намерения. Он неплохо пел и одно время подрабатывал в кафе­шантанах, исполняя сентиментальные песенки: дамы были без ума, но гонора­ров явно не хватало, чтобы достойно уго­стить тех же дам. Он был молод, крепок и неплохо сложен и пытался подработать вышибалой — но сломанная рука и рас­сеченная бровь показались ему слишком высокой платой за опыт. Впрочем, опыта он поднабрался немало — и вскоре Красавчик Саша стал держателем небольшо­го подпольного казино.

Это было весело. Даже очень. Поли­ция обычно соглашалась закрыть на все

Саша Ставиский был молод, крепок, неплохо сложен и пытался подработать вышибалой — но сломанная рука и рассеченная бровь показались ему слишком высокой платой за опыт

глаза за довольно скромные суммы, вну­три веселились господа не самого пос­леднего пошиба, и Морис Шевалье на па­ру со своим вечным соперником Жаном Габеном, который тогда еще не актерст­

вовал, а пел в «Мулен Руж», спускали в баккара и покер сотню за сотней. Но в какой-то момент Саша обнаружил, что на его скромное казино зарятся две про­тивоборствующие преступные группи-

ровки, и, решив, что двум псам ничего не стоит справиться с кроликом, предпочел уйти с высоко поднятой головой (и от­личными отступными в придачу).

Любовная история Сержа СавискогоЕго влекли финансы. Выстроить сложную схему, такую же, как в покере — перехватить кредит, заплатить им за дру­гой, параллельно взять третий, поболь­ше, получить дивиденды и оплатить ими четвертый, заодно подсунуть пару фаль­шивых бумаг, — в этом водовороте Кра­савчик Саша разбирался как никто.

Но вскоре Красавчика Саши не стало…

Точнее, он остался — в полицейских сводках, в деле, которое вскоре уберут подальше в архивы министерства внут­ренних дел: Красавчик Саша — он же Алекс, он же Жан Саша, он же Дуази де Монти, он же Виктор Буатель — значился там как информатор, согласившийся со­трудничать в обмен на послабление в его деле. Дело и вправду было серьезное: не та невинная проделка с фиктивной фаб­рикой, якобы производившей «непре­взойденное консоме Делапрэ», чтобы вскоре лопнуть, набрав заказов и аван­сов. К тому же Сашу уже дважды ловили, и он дважды бежал: в первый раз — с поез­да Лион-Париж, подпоив конвоиров ка- ким-то зельем. А во второй — освободив­шись от наручников и выскочив из окна мчавшегося на полном ходу экспресса.

Нет, тут можно было загреметь надол­го: поддельные ценные бумаги государ­ственного казначейства на миллион франков плюс биржевые махинации в особо крупных размерах! Семнадцать месяцев в тюрьме «Санте» в ожидании расследования — и Саша Ставиский вы-

ходит на свободу. Повод — перенос рас­смотрения дел на неопределенный срок. Причина — тяжелое физическое состоя­ние подследственного. Реальная причи­на—у судьи обнаружился проиграв­

На процессе по делу «аферы Ставиского» были допрошены уважаемые люди. Барон Рауль де Мони. Певица Мистингетт. Министр образования. Следователь по особо важным поручениям

шийся брат, которому срочно требова­лись деньги, у друзей Саши нашелся под­ход к этому брату.

Дело откладывалось и откладыва­лось — с 1925-го по 1933-й, — девятнад­цать раз подряд, а он уже стал совсем другим человеком. Его звали не Сашей и уж точно не Красавчиком. В городе объ­явился Серж Александр Ставиский. Он был русским дворянином с примесью французской крови, знался с импера­торской фамилией, бежал от большеви­ков. В 1925-м ему исполнилось сорок. Он одевался куртуазнейшим образом. Оста­навливался только в самых дорогих гос­тиницах. В его петлице всегда благоуха­ла свежая роза или хризантема. Он был обаятелен, остроумен, щедр и знал, как доставить удовольствие друзьям и смяг­чить ярость недругов.

…На процессе по делу «аферы Стави­ского» были допрошены уважаемые лю­ди. Барон Рауль де Мони. Певица Мистингетт. Министр образования. Следо­ватель по особо важным поручениям. Главные редакторы, завсегдатаи престижных закрытых клубов. Всем им за­давали один и тот же вопрос: «Знали ли вы, что Ставиский — мошенник? Что на его счету три ареста? Что дело на него так и не было закрыто? Что он не фран­цуз, а еврей из города Киева?» И допра­шиваемые, все как один, вспыхивали от возмущения:

—  Что вы говорите!

—      Ничего такого нам и в голову не приходило.

—       Он настоящий джентльмен. Ари­стократ. Это видно, это нельзя подделать.

—       Дворянское образование. Бонны, гувернантки, отцовская библиотека, ча­стные преподаватели. Он иногда упоми-

нал все это — но мог бы и не упоминать: ему все верили!

Да и, в конце концов! Позвольте… Он ведь знаком с принцем Уэльским и даже представлял ему своих друзей! Ужинал с министрами! Ротшильд продал ему своих лучших скакунов, и Ставиский наблюдал за тем, как они побеждают на скачках в Лонг-Шамп. Его видели в ложе «Комеди Франсез» — его собственной ложе — с ше­фом парижской полиции Жаном Шьяп- пом. Если уж такие люди… Почему мы должны были ему не верить?! Он тратил деньги как принц — буквально швырялся ими. Все видели, как он проигрывал мил­лионы в Ницце, в Биаррице, в Монтре.

И, кроме того, его жена… Разве может быть у обычного мошенника такая жен­щина?! В парижском светском обществе не было цветка ярче Арлетг!

Его Арлетт и впрямь была восхити­тельной. Он встретил ее на показе Дома Шанель — Арлетт Симон подрабатывала там моделью. Встретил — и был сражен.

Она сдалась не сразу — но все же сдалась. Любимая модель Коко Шанель стала любимой женщиной Александра и родила ему двоих детей. Он знал: что бы ни случилось, Арлетт всегда будет ему верна

Арлетт могла бы дать фору всем попу­лярным актрисам: выразительные глаза, сногсшибательная фигура. Серж при­нялся ухаживать в ту же секунду, как уви­дел ее на подиуме: вернувшись в гримерку, Арлетт обнаружила, что армия курье­ров вносит громадные букеты лилий. Ко­гда гримерка заполнилась цветами до отказа, а Арлетт взмолилась о пощаде, последний курьер с поклоном вручил ей

визитку — только имя и предложение отужинать в одном чопорном и очень дорогом ресторане.

Она сдалась не сразу — но все же сда­лась. Любимая модель Коко Шанель ста­ла любимой женщиной Сержа Атександра и родила ему двоих детей. За ней уха­живали многие, и она, кажется, раздава­ла авансы направо и налево, но Серж был не против. Глаза глупцов зальет похоть, и они ничего не заметят. Он отлично чувствовал людей и знал: что бы ни случилось, Арлетт всегда будет верна только ему. Все предадут — а она нет. Хотя бы в этом он не ошибся.

…В дверь уже ломились жандармы, а Серж все размышлял: где роковой про­счет? Ведь на этот раз схема была почти : идеальной!

Все закрутилось вокруг филиала Credit Municipal. Эту сеть бюро организовал еще Людовик XVI. Его величеству хотелось иметь такие конторы, где французы мог­ли бы без треволнений занять деньги. В них работали ростовщики — но почтенные, государственные, не дерущие втридорога. Проценты были почти нулевыми. Уезжая на лето, богатые люди часто сдава­ли туда фамильное серебро — это было самым дешевым способом сдать на хра­нение дорогие вещи. Под августейшим покровительством Наполеона сеть Credit Municipal процветала. Франция гордилась ими. Репутация у них была превосходная. И — что особенно прият­но — открыть их мог любой желающий.

Этим Серж и воспользовался. В ма­леньком городке Байонна близ испан­ской границы он открыл филиал Credit Municipal. Посадил туда подходящего че­ловека — трясущегося от алчности тол­стяка по имени Густав Тиссье. Сдал в его контору бриллианты — якобы наследст­во германской императорской семьи. И выпустил под это обеспечение невидан­ное число облигаций.

Бриллианты были фальшивыми, но об этом никто не подозревал, и облига­ции Credit Municipal расходились пре­красно. Их начали скупать государствен­ные страховые компании: тем, кто сом­невался, Ставиский показывал письмо министра труда — там говорилось, что в Credit Municipal можно и нужно вклады­ваться. Позже, когда министра потащи­ли на суд, он уверял, что письмо было су­

Еще ничего не потеряно! Он ведь всем платит — мэру Байонны, шефу полиции и еще этому извращенцу Валиберу из Кабинета министров, который так любит, чтобы его секли розгами

губо формальным. Все же знают, что Credit Municipal — самая надежная кон­тора во Франции!

Все вскрылось из-за глупости. Или из- за жадности? Надо было погашать оче­редной заем, и у Сержа не хватило денег. Еще дней пять — и на его счета пришел бы миллион фунтов стерлингов: один международный авантюрист вздумал профинансировать революцию в Испа­нии и выбрал Сержа в посредники. Этот миллион мог бы его спасти. Он потра­тил слишком много: на подарки Арлетт, на «Империю», на вечные праздники, ужины на двести человек, на скачки и баккара…

Любовная история Сержа СавискогоНо еще не поздно! Еще ничего не по­теряно! Он ведь всем платит — мэру Бай­онны, шефу полиции, начальнику жан­дармов и еще этому извращенцу Вали- беру из Кабинета министров, который так любит, чтобы его секли розгами мо­лоденькие танцовщицы… Саша профи­нансировал предвыборную кампанию, втащил его за уши в правительство — и теперь тот ему должен! Валибер спрятал его в этом альпийском шале, и надо только переждать, когда на пароходах и границах перестанут искать месье Ста­виского. Толстяка Тиссье посадят, най­дут еще пару козлов отпущения, а он за­ткнет деньгами все рты. Так бывало и раньше. Когда он бился в баккара с ис­панским принцем и выиграл два милли­она, а потом в казино под их столом нашли колоду меченых карт — разве он не замял дело? Позже сделал депутатом Французской Гвианы своего дружка Жа­на Гальмона и они собирались купить у американцев ружья, устроить в Гвиане переворот и стать там царьками. Это по­пало в печать, и ему пришлось купить

Весть о самоубийстве Сержа Александра Ставиского разнеслась по всей Франции. «Его убили, чтобы он ничего не рассказал!» — кричали газеты. «Коррупция! Продажные твари!» — отвечала улица

пару газет, заткнуть кое-кому рты — но он справился. А когда Гальмон стал слишком заглядываться на Арлетт, при­шлось его отравить. Он провернул это дело, теперь тоже все будет в порядке! Жандармы шумят для вида. С Сержем Александром следует обращаться веж­ливо, если будет надо — он все расска­жет, и мало никому не покажется. Он всех купит и всех продаст, всем еще по­кажет…

— Валибер сказал — живым не брать, — услышал он тихий голос за дверью.

Раздался выстрел — и обитатели Ша­мони вздрогнули. Сначала отряд жан­дармов, теперь стрельба… Куда катится мир? Так недалеко и до новых беспоряд­ков! Впрочем, надо будет почитать завт­рашние газеты — в них наверняка все на­пишут.

…Весть о самоубийстве Сержа Алек­сандра Ставиского 8 января 1934 года разнеслась по всей Франции. Оказалось, что обманутых — полстраны. Что обли­гаций было выпущено на пятьсот мил­лионов франков. «Его убили, чтобы он ничего не рассказал!» — кричали газет­ы:

Газеты вспомнили и про шефа поли­ции… Раскопали связь Ставиского с чле­нами Кабинета министров и прочими влиятельными лицами… В Париже нача­лись волнения. Демонстрации следовали одна за другой. Манифестанты поджига­ли полицейские участки и пытались уст­роить погромы еврейских магазинов в Марэ. Президент выступил с обращением к нации — не помогло. Сняли шефа поли­ции — но стало только хуже: 6 февраля в Париже начался бунт. Толпы стягивались к парламенте На мосту через Сену завяза­лись бои. Президент ввел войска. Запахло гражданской войной. К утру все было кончено: десятки убитых, две тысячи ра­неных — и объявление о том, что Третья республика устояла, а скомпрометиро­ванное правительство уходит в отставку.

Расследование «аферы Ставиского» длилось почти год — и все это время оно сопровождалось самоубийствами: нахо­дились расписки, чеки, письма — преду­смотрительный Серж оставил чертову кучу документов! Замминистра сельско­го хозяйства перерезал себе горло (на­шли расписку в получении денег от Сер­жа). Главный парижский торговец дра­гоценностями отравился. Юрист Стави­ского прыгнул в Сену, был выловлен мо­

Услышь Серж о беспорядках, о процессе и о том, что имя сына скромного дантиста из Киева едва не привело к новой французской революции, он был бы очень доволен

ряками, вырвался, прыгнул снова — и на сей раз утонул. Государственный обви­нитель выпил яд. Один из свидетелей об­винения вскрыл себе вены. К тому же при загадочных обстоятельствах был убит судья Альберт Принс, один из глав­ных действующих лиц процесса; все его документы были похищены.

Двадцать обвиняемых, пятьдесят ад­вокатов, двести пятьдесят свидетелей — суд, казалось, будет длиться бесконечно. «У Ставиского было удостоверение ко­миссара полиции, — объясняли поли­цейские. — Как такого арестуешь? Нам велели его не трогать». «Связи на самом верху», — говорил комиссар Банье. «Я тут ни при чем — ничего не знала!» — рыда­ла Арлетт.

Пока шел процесс, газета Paris Soir на­няла команду лучших в мире детективов с заданием — самим расследовать дело Ставиского! Среди них были бывший глава Скотланд-Ярда, самый знахмени- тый констебль Британии, писатель Жорж Сименон и, наконец, сэр Бэзил Томпсон — бывший глава спецотдела британской Секретной службы, собст­венноручно распутавший дело Мата Ха­ри. Обнаружили они лишь скрываемый ото всех фотодокумент: Серж Александр, лежащий на полу альпийского шале с простреленной головой. Не требовалось особенных дедуктивных усилий, чтобы увидеть: пистолет зажат в левой руке, а дырка — в правом виске; на виске нет ожога от пороха, какой бывает при выст­реле в упор; были и другие мелкие не­стыковки… Но к главному редактору Paris Soir пришли аккуратные люди в черном и показали ему пару документов, из которых следовало, что он недопла­тил налогов примерно лет на пятьдесят строгого режима. Они посоветовали ему распустить детективов и навсегда забыть об этой истории — он подумал и не стал спорить.

Сел мэр Байонны. Сел Тиссье. Сел ди­ректор театра «Империя». Сел следова­тель Банье. Сел главный редактор газеты La Volonte. Заодно сел генерал, которого Серж использовал в давних махинациях с холодильниками. Затем села Арлетт.

Впрочем, суд оказался гуманным: мать двоих детей выпустили через сем­надцать месяцев. Арлетт Ставиская не­медленно покинула пределы Франции, пыталась устроиться на Бродвее, потом скоропалительно вышла замуж за аме­риканского офицера и улетела с ним в Пуэрто-Рико. Туда, куда они так долго со­бирались с Сержем…

Он не стал бы на нее обижаться. Ус­лышь Серж о беспорядках, о процессе и о том, что имя сына скромного дантиста из Киева едва не привело к новой фран­цузской революции, прочитай он статьи и книги о себе, узнай о трех фильмах про «афериста века» Ставиского — он был бы очень, очень доволен.

Он был тщеславен, Серж Александр Ставиский. Или просто Красавчик Саша. Такого, пусть даже посмертного триум­фа ему было бы вполне достаточно.

Реклама
Запись опубликована в рубрике Женщины великие актрисы, Любовь длиною в жизнь. с метками , , , , . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s